Предоставления о реактивной и пассивной природе человека
Предоставления о реактивной и пассивной природе человека всегда были и остаются отличительным признаком разных психологических и физиологических концепций, которые основываются на идеях механистического материализма, для какого характерный взгляд на человека как своего рода машину. Своеобразной иллюстрацией устойчивости этих предоставлений может послужить кажущаяся перекличка промеж философами средневековья, физиологами, которые работают в рамках рефлекторного подхода, бихевиористами и представителями когнитивной психологии, которые строят свои исследования познавательных процессов, исходя с “комьютерной метафоры” (Neisser, 1976). Да, Ч.Шеррингтон словно перекликается с Дж.Уотсонам, произнося, что животные являются только марионетками, каких явления внешнего мира заставляют свершать то, что они свершают (Шеррингтон, 1969; Уот-сон, 1926). Однако Ч.Шеррингтон вслед за Р.Декартам предусмотрительно произносит о реактивной, пассивной природе только животных. Родоначальник же бихевиоризма Дж.Уотсон с свойственной яму категоричностью заявляет: “… Психологическо человек все еще остается комком непроанализированной протоплазмы” (Уотсон, 1926; Андреева, 1980). А Дж.Уотсону через полстолетия повторяет Б.Скиннер, утверждая, что за поведение человека несет ответственность ни его сам, а окружающая его среда (Skinner, 1971).
Преобразование человека в бихевиористов в марионетку, а в социальном бихевиоризме Скиннера - в функционера, который манипулирует посредством разных подкреплений, - вещь закономерная. Предложив для толкования поведения . лаконичную схему S-R, бихевиористы начали попытку выключить такие словно мистические категории, как “намерение”, “образ”, “сознание”, “апперцепция”, “свобода”, “вина” и т.п., - словам все то, что было связано с активностью и пристрастностью субъекта (см. Асмолов, 1977).
В противовес этим принципам советские психологи, и в конфиденциальности представители той школы, о какой мы произносим, с самого начала отстаивали положение о пристрастности, активности психического отображения, опосредствующего деятельность субъекта. С нашей точки зрения, теперь могут быть выделенные три подхода, которые раскрывают разные грани принципа активности.
Первый и наиболее традиционный с их складывается в тем, что исследуется зависимость познавательных процессов от разного рода ценностей, целей, установок, востребований, эмоций и прошлого опыта, которые определяют избирательность и направленность деятельности субъекта. “Понятие субъективности образа, - отмечает А.Н.Леонтьев, - включает в себя понятие пристрастности субъекта. Психология издавна описывала и изучала зависимость восприятия, предоставления, мышления от того, “что человеку надо”, - от его востребований, мотивов, установок, эмоций. Очень важно при этом подчеркнуть, что такая пристрастность сама объективно детерминированная и выявляется ни в неадекватности образа (хотя и может в ей выявляться), а в тем, что она позволяет активно проникать в реальность” (Леонтъев А.Н., 1965; Neisser, 1976; Skinner, 1971). Разная глубина вкладов субъекта в психическое отображение выявляется на разных уровнях - от избирательности восприятия, обусловленной предыдущим контекстам, к пристрастности отображения, обусловленной мотивами особы, т.е. к раскрытия личностных смыслов тех или других событий. Отметим, что похожее понимание активности во многом роднить рассматриваемую нами теорию деятельности с разными течениями в нас в стране и за границей. Оно может быть целиком выявленное известной формулой З.Л. Рубинштейна, согласно какой внешние причины действуют через внутренние условия (Рубинштейн, 1957). Второй подход к проблемы активности является антиподом разных предоставлений о поведении, которые основываются на принципе реактивности. Этот подход выявляется в взгляде на познавательные и вообще психические процессы как на творческие, продуктивные, как на процессы порождения психического образа. Представители его (это прежде всего НА.Бернштейн (1966), П.Я.Гальперин (1976) и А.Нлеон-тьев (1965) с самого начала показывают, что в той среде, где возможно поведение как реактивное приспособление к мира, во возникновения психического отображения, собственно произнося, нет никакой необходимости, а все реагирование субъекта может быть основано на прирожденных физиологических механизмах или готовых для распознания объекта шаблонах и эталонах.
Совсем недавно и с несколько неожиданной стороны представители второго подхода получили подтверждение ни только его правильности, но и своевременности (см. Neisser, 1976). Разработчики математических моделей распознания образа убедились в тем, что сказочная форма “пойди туда, ни знаю куда, найди то, ни знаю что” мои значительно более глубокий смысл, чем это может сдаться с первого взгляда. Очутилась, что в реальной жизни встреча с похожими “плохо сформулированными задачами” является скорей правилам, чем исключением. Мы то и справа попадаем в ситуации, где буква S при случае может быть воспринятая как число 5 или змея и т.д. Для таких ситуаций характерные следующие черты: во-первых, они удерживают неопределенность, и мало указаний на то, что же требуется получить; во-вторых, для их решения стола приходиться обращаться к частных, разовым способам решения, применяемым к данного определенного случая. Таким образом, как мы видим, представители разных вариантов теории распознания образа и вместе с ими психологи когнитивистского направления, такие, как В.Найссер, попадают в тяжелое положения, когда им приходиться решат вопрос, как распознаются “плохо оформленные” категории. Решение с этого положения пытаются найти на пути выделения универсальных шаблонов, посредством которых можно распознавать образ, подогнать стимул к готового шаблона (Там же). Такого, роды шаблоны или готовые рефлекторные механизмы поведения были бы наиболее экономным способам приспособления в стационарной, а ни в изменчивой среде. Именно в стационарной среде поведение по принципу реактивности обеспечила бы организму наилучшее выживание.